«Чёрный Пушкин». История о товарище Родове.

Мрачным октябрьским утром 1930г. к давно утратившему  былой блеск особняку Волконских на Мойке 12, недовольно фыркая на разлетающиеся из-под колёс лужи, мчалась чёрная машина. За ней, пыхтя и подкидывая на пути звенящую неказистую поклажу в полосатых тюках, едва поспевал маленький расшатанный грузовик.

Водитель легковушки уже, было, собрался повернуть направо в арку, когда пассажир резким, уверенным жестом попросил его остановиться у фасада на набережной. Он выскочил из авто и, заложив руки за спину, чеканным шагом подошёл к почерневшей мраморной доске между окнами.

Для него было важно именно сейчас, именно в эту минуту всей своей тщедушной фигуркой выразить превосходство нависающему над ним каменному полотну и заявить о триумфе. Не размыкая рук за спиной, человечек задрал голову на поблекшие буквы «Пушкин» и минуты две так и простоял, напряжённо покачиваясь  с пяток на носки и обратно. Хоть в его злобно сощуренных глазах торжество всё ж мешалось с сомнением, но первое упорно старалось одержать верх.

Осенью 1930г. пролетарский критик, бывший поэт и сотрудник Пушкинского дома Семён Абрамович Родов гордо въезжал в квартиру Пушкина на Мойке 12.

Жена что-то прокричала ему из машины, он стремительно повернулся спиной к доске, одёрнул кожаную тужурку и, надев улыбку, устремился к авто. Он мог бы и дойти пешком, но нет — въезд должен состояться по всем правилам.

fullsizeoutput_526
Конюшни во дворе дома Волконских. Начало ХХ века.

Шумно и суетливо семейство Родовых ворвалось в квартиру. В некоторых комнатах, выходящих окнами на набережную, беляевские люди, которым было велено «свернуть музей», заперли всякий ценный для них хлам. «Опечатали. Запрятали, как попы, безделки своего бога. Ничего… Мы со всеми разберёмся», — Родов, сначала аккуратно, поддел указательным пальцем утонувшую в сургуче хлипкую верёвку, потом резко дёрнул. Негодная гнилая нитка моментально поддалась. Первая дверь, вторая, третья, — глухой треск, и все печати сорваны. Отряхнув с пальцев пыль, Семён Абрамович полез в карман, торжествующе извлёк ключи, поднял их на уровень глаз и внимательно, как охотник обретённую в долгой погоне добычу, осмотрел каждый ключик. Он и только он — здесь единственный и полноправный хозяин!

Семён позвал жену и небрежно отдал ей связку: «Посмотри, может, найдёшь что полезное. Только домработницу не пускай, чтоб не спёрла чего». Жена безмолвно взяла ключи, а сам он отправился в пустую, пропахшую питерской сыростью комнату, некогда бывшую кабинетом Пушкина.

fullsizeoutput_525
Г.Ф. Семизорова «Кабинет в Музее-квартире А.С. Пушкина» 1936г.

Там почти ничего не было. Лишь огороженный бюст работы Витали да посмертная маска на столике. Непонятно, что наводило на Семёна больший ужас. У окна стоял стол, привезённый кем-то из Болдино. Семён провёл рукой по старой, покрытой толстым слоем пыли поверхности, и почему-то вдруг вспомнил о большом любителе Пушкина Ходасевиче. Огненная струна злобы прожгла его, он заметался по комнате и замер у чёрного бюста Витали. По спине пробежали мурашки. Резким движением, он снова заложил руки за спину и принялся покачиваться также, как  и час назад перед высеченной на мраморе надписью.

%d0%bf%d1%83%d1%88%d0%ba%d0%b8%d0%bd_%d0%b1%d1%8e%d1%81%d1%822_%d0%b2%d0%b8%d1%82%d0%b0%d0%bb%d0%b8
И.П. Витали. Бюст Пушкина 

Глядя на Пушкина, Семён вспомнил, как пришёл к Ходасевичу  с Лейбом Яффе и впервые принёс свои стихи в парчовой тетрадке — самой драгоценной в его жизни, купленной на скудные сбережения в херсонской лавке.  Тогда, на пороге квартиры мэтра, Семён робко трепал тетрадку, со страху сжимая её так сильно, что на пальцах оставались золотые блёстки дешёвой краски. Сейчас ему было невыносимо —  до тошноты противно от прежней робости и волнения. Но более всего, его изматывала злоба и страх от того, что когда-то он наговорил этому человеку столько лишнего: и про «опломбироанного шпиона Ленина», и про сионизм, и про то, что большевики продержатся не более двух месяцев. Мог ли он подумать, что это ничтожество уедет за кордон и будет там марать бумагу, вспоминая   ошибки Сёминой молодости? А там где надо, как известно, читают всё.

Чёрный, сухощавый, гладко отполированной Пушкин остался равнодушен. Высокомерно, бронзово-мраморно равнодушен, как античный бог к суете мелких земных тварей. Родову вдруг страшно захотелось снести этот чёртов бюст!  Расколотить на мелкие кусочки, чтоб домработница замела их  и с обычными проклятиями выкинула на двор!

Пушкин был их богом! Богом всех тех, кто хоть как-то мог помнить его, молодого еврейского поэта Родова, как автора незатейливых кудрявых декадентских стихов. Богом всех этих Ходасевичей, Цветаевых, Ахматовых и иже с ними! Богом этих суетливых интеллигентишек, подрывающих основу новой нарождающейся вселенной — чистой, как вспаханное для посева поле! В этом мире будут новые боги! Нет, не боги, а маленькие, податливые божки,  которые из тщеславия будут писать только то, что он — некогда поэт, а теперь видный критик и судия — Семён Абрамович Родов — сочтёт нужным. Теперь он взошёл на вершину! Он будет засевать поле тщательно отобранными семенами, а сорняки — беспощадно выпалывать. Он живёт теперь в квартире Пушкина, а не эти отвергнутые новым миром псевдогении! Он  теперь  —  бог!

Семён Абрамович позвал домработницу, велел протереть пыль и принести ему бумагу да чернила. Постучав ладонями по пушкинскому столу, будто проверяя его на прочность, он уселся писать своему товарищу Лелевичу письмо-приглашение.  Лабори Кальмансон (Лелевич), боевой брат по избавлению от старых и сотворению новых богов, должен был непременно знать о триумфальном водворении  в апартаменты господина Пушкина!

Семён Абрамович обещал соратнику кров, попросил захватить с собой постельное бельё и особенно неторопливо и тщательно вывел последнюю строку: «Пиши на домашний адрес Мойка 12, квартира 1». Цифру 1  Родов обвёл дважды, и вдруг обернулся на Пушкина. Соседство чёрного Пушкина коробило его, а тот всё так же безразлично смотрел чуть в сторону, будто знал, что реагировать на это и не стоит. «Дьявол», — пробурчал Родов, заклеил конверт, и слегка успокоившись вышел из кабинета. Теперь и Лелевич поймёт, сколь высоко вознесся Сёма.

009_cabinet_1927
Кабинет Пушкина 1927г.

Ночью Родов спал отвратительно. Ему всё казалось, что чёрный Пушкин сквозь стены с презрением смотрит на него из своего пустынного кабинета.  Сёму  беспрестанно мучили кошмары, и он велел на ночь накрывать проклятый бюст простынёй. Домработница пожала плечами, но покорно исполнила волю пролетарского барина. В квартире и до Семёна Абрамовича перебывало много народу — даже петербургские жандармы тут отделение устраивали, и действительный статский советник дантист их величеств Генрих Руфимович Виллинсон выдирал здесь благородные зубы своих высокопоставленных клиентов. Всякое видели эти стены. Но Пушкин никого не преследовал… Никого, кроме Сёмы! Будто выбрал его специально.

%d0%b2%d1%85%d0%be%d0%b4-%d0%b2-%d0%ba%d0%b2%d0%b0%d1%80%d1%82%d0%b8%d1%80%d1%83-%d0%bf%d1%83%d1%88%d0%ba%d0%b8%d0%bd%d0%b0
Вход в квартиру Пушкина. 1947г.

Однажды летом 1932г. Семён Абрамович проснулся в холодном поту. Снилось ему будто чёрный Пушкин встал в изголовье кровати и прошипел: «Не жить тебе здесь! Не жить!». Ему на секунду показалось, что он слышал, как содрогнулась кровать от того, что мраморные руки дворянского поэта вцепились в спинку. Жена фыркнула и перевернулась на другой бок. Сёма вскочил, заметался по комнате, закурил, руки его дрожали. Босыми ногами он прошлёпал в кабинет и увидел, что чёрный Пушкин не накрыт, а простынь  валяется на полу у постамента. Родов не верил ни в Бога, ни в дьявола, но как и всякий человек боялся чего-то большого и непостижимого. «Дьявол! — прошипел новый хозяин квартиры №1. Он спешно оделся, спустился в подвал, взял лестницу, топор и бросился на улицу.

Над ним снова нависло почерневшее мраморное полотно между окнами. Родов приставил лестницу, забрался повыше и вдарил топором в самый центр слова «Пушкин»… Его беда была только в том, что бездарен он был осознанно. Он мстил, просто мстил! Будь его воля, он спалил бы этот проклятый дом на Мойке 12. Он колотил по доске, пока последний её кусочек не остался валяться на мостовой. Довольный собой, Семён оглядел опустевшую нишу, спустился вниз, выкурил папиросу и вернулся домой…

В 1934г. после того, как Родовы покинули квартиру и отправились в Москву вдруг встал вопрос о пропаже памятной доски. Специальная комиссия постановила, что доска сама по себе разбилась летом 1932г., и осколки её давно выброшены.

Справочно:

  1. Семён Абрамович Родов въехал в квартиру Пушкина на Мойке 12 осенью 1930г. (Галина Седова «А.С. Пушкин и особняк на Мойке» стр. 146)
  2. «беляевские люди». — Сотрудники Михаила Дмитриевича Беляева, организовавшего первую экспозицию на Мойке 12. Михаил Дмитриевич был арестован в октябре 1930г.(Галина Седова «А.С. Пушкин и особняк на Мойке» стр. 144-145). Экспозицию было приказано «свернуть». Остался только кабинет и передняя.
  3. Воспоминания В.Ф. Ходасевича о С.А. Родове
  4. Записи Д.А. Фурманова и Н.Н. Берберовой о С.А. Родове (Галина Седова «А.С. Пушкин и особняк на Мойке» стр. 149)
  5. Лабори Ги́лелевич Калмансо́н (литературные псевдонимы Г. Лелевич и Л. Могилевский)
  6. Пример стихов Лелевича:

Всю ночь огни горели в губчека.
Коллегия за полночь заседала.
Семёнова усталая рука
Пятнадцать приговоров подписала.
И вот землёй засыпаны тела…
Семёнов сел в хрипящую машину,
И лишь на лбу высоком залегла
Ещё одна глубокая морщина.

Комментарий: История наша основана на реальных событиях, но сюжет её вымышленный.