Часть VI. …Жестокая rivalité. О том, как истории о смутном времени породили нешуточную смуту.

bulgarin
Фаддей Булгарин. Рисунок К. Брюллова

 

Вот же с кем так не бывает? — Хочется заняться тем, к чему нет ни малейшего расположения. Окрылённый невероятным успехом незатейливого «Ивана Выжигина», Фаддей Венедиктович задумал из надежного убежища невероятно популярного беллетриста и необычайно успешного издателя перейти в стан серьёзных живописателей истории. Видимо, Вальтер Скотт и Карамзин воскресили в нём  давнюю мечту. О наличии таковой есть свидетельство Греча: «В 1823г. читали отрывки «Биографии Марины Мнишек» Булгарина. Статья была слабая, плохо написанная: он не читал, а мямлил  её, и падение её было совершенное. Это рассердило Булгарина и отвадило на несколько лет от русской истории, которую он считал игрушкою».

Но… Вальтер Скотт — Вальтер Скоттом, мечты — мечтами,  а рынок потихоньку наполнялся конкурентами: Загоскин, Полевой, Лажечников. Мог ли устоять Фаддей Венедиктович от искушения? А тут предложили ему ещё и цензурировать «Бориса Годунова» Пушкина. В этой роли выступил он от имени царя, назначившего себя личным цензором поэта, и тайно получил доступ к такому литературному чуду, как Пушкинский труд. Фаддей не без удовольствия добросовестно выполнил деликатное поручение и составил пространные Замечания на «Бориса».

s_20130606104907Прежде чем мы продолжим историю, отметим, что в «Годунове» и «Самозванце» оба автора следовали трудам незабвенного Карамзина. Но Пушкин обнаружил и ещё кое-что:

«Раскрыв наудачу исторический роман г. Булгарина, нашел я, что и у него о появлении Самозванца приходит объявить царю кн. В. Шуйский. У меня Борис Годунов говорит наедине с Басмановым об уничтожении местничества, — у г. Булгарина также. Все это драматический вымысел, а не историческое сказание«.

Булгарин узнал об этом открытии Александра Сергеевича, его письмо Пушкину есть в предыдущей части нашей истории. Важно то, что Фаддей Венедиктович не стал бы исповедоваться перед Пушкиным, не узнай он, что в новой «Литературной газете» готовится на него обвинение. Неловкость возникала  не столько перед Пушкиным, сколько  перед Александром Христофоровичем Бенкендорфом, доверившим ему столь деликатное дело, как вычитка «Годунова» для подготовки вердикта царя. Ведь государь император просил же, чтобы «дело не распространялось».

220px-delvig
Антон Дельвиг

Первый артиллерийский залп, не подписавшись,  произвёл 07 марта 1830г. добрый Дельвиг. О плагиате пока ни слова, но стало ясно, что его не простят:

«Мы еще более будем снисходительны к роману «Димитрий Самозванец»: мы извиним в нем повсюду выказывающееся пристрастное предпочтение народа польского перед русским. Нам ли, гордящимся веротерпимостию, открыть гонение противу не наших чувств и мыслей? Нам приятно видеть в г. Булгарине поляка, ставящего выше всего свою нацию; но чувство патриотизма заразительно, и мы бы еще с большим удовольствием прочли повесть о тех временах, сочиненную писателем русским.

Итак, мы не требуем невозможного, но просим должного. Мы желали бы, чтоб автор, не принимаясь еще за перо, обдумал хорошенько свой предмет, измерил свои силы. Тогда бы роман его имел интерес романа и не походил на скучный, беспорядочный сбор богатых материялов, перемешанных с вымыслами ненужными, часто оскорбляющими чувство приличия«.

Такой выпад с образом добродушного барона не связывался никак. Булгарин приписал  всё «злосчастному» Пушкину. Теперь он не мог простить поэту ни собственного исповедального письма, ни нападок в «Литературной», к появлению которой среди русских печатных органов в 1830г. он поначалу отнёсся почти равнодушно. Со свойственной ему интуицией бизнесмена он понимал, что Дельвиг слишком ленив для работы над периодическим изданием. Булгарин отнёсся с равнодушием даже к ругательной рецензии на «Ивана Выжигина», выпущенной его и Дельвига сотрудником Орестом Сомовым. Справедливости ради, леность издателя «Литературки» признавали и его друзья. По сути дела они —  Пушкин, Дельвиг и Вяземский —  занялись тем, к чему не имели ни малейшего расположения, как Булгарин к историческим романам. В апреле 1830г. Пётр Вяземский , объясняя свою новую службу в Министерстве

vyazemsky-k-ya-reyhel-1817-800
Пётр Вяземский

финансов, писал:

«На «Литературную газету» надежды мало. Дельвиг ленив и ничего не пишет, а выезжает только на своём вьючном животном Сомове».

Выпад мнимого Пушкина (Дельвига) насторожил Фаддея Венедиктовича-издателя: наличие такого Пушкина на газетном фронте обращало на себя внимание и означало угрозу появления конкурента, а конкурента надобно уничтожить, причём со свойственным Фаддею Венедиктовичу отсутствием такта и деликатности. Но пока мы запомним: первым открытый конфликт начала сторона Пушкина, негодование которого вполне объяснимо. «Борис Годунов» с 1826г. пылился и ждал царской милости, а «Дмитрий Самозванец» спокойно вышел в свет да ещё и с явными заимствованиями из трагедии Пушкина. 23 декабря 1829г. Михаил Погодин писал Степану

pogodin
Михаил Погодин

Шевырёву:

«Милославский» Загоскина и «Самозванец» Булгарина бежали друг перед другом взапуски: кто прежде выйдет. <…> Пушкина «Бориса», я слышал (от Розена, который тебе кланяется) удерживают в канцелярии <III отделения>, пока не вышел «Самозванец» Булгарина».

grech
Николай Греч

Дальше немалую роль на театре боевых действий сыграла буйная натура «Атамана Булгарина»:

«Иногда, вдруг ни с чего, или по самому ничтожному поводу, он впадал в какое-то исступление, сердился, бранился, обижал встречного и поперечного, доходил до бешенства. Когда бывало такое исступление овладеет им, он пустит себе кровь, ослабнет и потом войдёт в нормальное состояние, — вспоминал Греч.  — «Во время таких припадков он действительно казался сумасшедшим и бешеным<…>».

Фаддей Венедиктович был вне себя! 11 марта 1830г. выходит анонимка «Анекдот» — чистый пасквиль лично на Пушкина, изображённого французом, незаслуженно дискредитирующим иноземца, пишущего на французском.

«Он природный француз, служащий усерднее Бахусу и Плутусу, нежели музам, который в своих сочинениях не обнаружил ни одной высокой мысли, ни одного возвышенного чувства, ни одной полезной истины, у которого сердце холодное и немое, существо как устрица, а голова род побрякушки, наполненной гремучими рифмами, где не зародилась ни одна идея, который, подобно исступленным в басне Пильпая, бросающим камни в небеса, бросает рифмами во все священное, чванится перед чернью вольнодумством, тишком ползает у ног сильных, чтобы позволили ему нарядиться в шитый кафтан; который марает белые листы на продажу, чтобы спустить деньги на краплёных листах, и у которого одно господствующее чувство — суетность».

А что же Пушкин? Во второй половине марта он пишет Вяземскому:

«Булгарин изумил меня своею выходкою, сердиться нельзя, но побить его можно и, думаю, должно — но распутица, лень и Гончарова не выпускают меня из Москвы, а дубины в 800 вёрст длины в России нет…»

Булгарин же не унимался. В №5 «Северной Пчелы» он даёт разгромную критику на VII главу «Евгения Онегина»:

«Ни одной мысли в этой водянистой VII главе, ни одного чувствования, ни одной картины, достойной воззрения. Совершенное падение …»

В том же 1830 появляется знаменитая эпиграмма Пушкина:

ЭПИГРАММА

Не то беда, Авдей Флюгарин,
Что родом ты не русский барин,
Что на Парнасе ты цыган,
Что в свете ты Видок Фиглярин:
Беда, что скучен твой роман.

Фигляриным первым назвал Булгарина Вяземский еще в 1825 году в стихотворении «Семь пятниц на неделе»:

Устроив флюгер из пера,
Иной так пишет, как подует:
У тех, на коих врал вчера,
Сегодня ножки он целует.
Флюгарин иль Фиглярин, тот
Набил уж руку в этом деле;
Он и семь совестей сочтет,
Да и семь пятниц на неделе.

Пушкин дополнил это прозвище именем Видока, начальника парижской тайной полиции. Его гениальная литературная меткость добавлением всего лишь одного слова обеспечила выстрел «в десяточку».  Прошло почти двести лет, а репутация доносчика III отделения, переплюнув все остальные деяния Фаддея Венедиктовича, так и живёт с ним. Это не была война критик, коих и до того было достаточно. Это была война, как сейчас бы сказали, «с переходом на личности». Перо Булгарина строчило. Строчило теперь уже по собственной репутации. В том же 1830 появляется бездарнейшее, переполненное желчью творение «Предок и потомки», пеняющее Пушкину на его чванство своим древним происхождением. Как мы увидим ниже, от литературной критики оппоненту Пушкина пришлось на некоторое время воздержаться. Но и ничего! Через дверь не пускают, залезем в окно — напишем  сатирическую повесть.

1361
Николай Первый

А, между тем, случилось вот что. Император «Северную Пчелу» почитывал. Ознакомившись с «шедеврами» Фаддея Венедиктовича, самодержец всероссийский решил написать Александру Христофоровичу Бенкендорфу письмецо:

«… В сегодняшнем номере «Северной Пчелы» находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье наверное будет продолжение; поэтому предлагаю вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения; и если это возможно, запретите его журнал».

zagoskin-michael
Михаил Загоскин

Царь считал Булгарина умным человеком, но относился к нему пренебрежительно, называя «королём гостиного двора».

114383288_4000579_image139__kopiya
король гостиного двора

Лишь заступничество Бенкендорфа спасло Булгарина и «Пчелу», и если за Пушкина Фаддей просто получил выволочку, то за неблагоприятный отзыв на понравившийся царю роман Загоскина «Юрий Милославский» он угодил на гауптвахту. Как и всякий русский царь Николай Павлович любил показывать, кто в доме хозяин, даже наиболее усердным в лояльности подданным. В 1831г. редактору официозной газеты царь сказал: «Булгарина  и в лицо не знаю, и никогда ему не доверял».

Булгарина обложили. Кроме того, Пушкин вынашивал планы по созданию абсолютно новой газеты, что могло настораживать.  2 мая 1830г. Пушкин пишет Вяземскому:

«… мы поговорим об газете иль альманахе. Дельвиг в самом деле ленив, однако ж его «Газета» хороша, ты много оживил её. Поддерживай её, пока нет у нас другой. Стыдно будет уступить поле Булгарину. Дело в том, что чисто литературной газеты у нас быть не может, должно принять в союзницы или моду, или политику. И неужто Булгарину отдали монополию политических новостей? Неужто, кроме «Северной Пчелы»,ни один журнал не смеет объявить, что в Мексике было землетрясение и что камера депутатов закрыта до сентября?»

Итак, по нашему мнению у истоков конфликта Пушкина и Булгарина лежит конфликт из-за плагиата, переросший в самый крупный российский литературный скандал тридцатых  годов  XIX века. Вместо того, чтобы сделаться Вальтером Скоттом, Булгарин станет одним из самых часто проклинаемых литературных деятелей России.

Пушкин же на пике войны с Булгариным ступает на территорию, где Фаддею Венедиктовичу нет равных. Именно Булгарин был единственным русским издателем, понявшим уже тогда, как должна жить газета. Если бы Пушкину и Булгарину случилось издавать газету в наше время, выжил бы несомненно последний…

Часть V. …Жестокая rivalité.

Часть IV. …Жестокая rivalité.

Часть III. …Жестокая rivalité.

Часть II. …Жестокая rivalité.

Часть I. …Жестокая rivalité.